«Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки... Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».
(Екклесиаст 1:4, 1:9)
Говорят, большое видится на расстоянии. Врут. Больше всего на свете масштаб катастрофы осознается, когда ты сидишь внутри железной трубы на глубине семьдесят с гаком метров, а над тобой с оглушительным треском ломаются геополитические льды.
Август девяносто первого года прошел как-то мимо нас. Не в том смысле, что мы сидели в информационном вакууме — политинформации никто не отменял, — а в том, что мы просто не поверили в масштаб происходящего. Сначала по телевизору дрожали руки у ГКЧП, а потом, в конце августа, Украина вдруг взяла и объявила о независимости.
Для членов экипажа, запертых в прочном корпусе, это звучало как бюрократический курьез. Ну, объявили и объявили. Страна-то одна, флот один, вахты стоят по расписанию, а реактор вообще плевать хотел на декларации суверенитетов. Мы думали, что это просто политики играют в свои бумажные игры.
Но декабрь добил окончательно, как контрольный выстрел в голову империи. Сначала Беловежская пуща, потом подписание протоколов у нас, в Алма-Ате. Советский Союз, казавшийся более вечным, чем египетские пирамиды, официально перестал существовать. Вместо него появилась аббревиатура СНГ — конструкция, которая даже на слух воспринималась как невнятное техническое сокращение.
А мы в это время всё так же стояли в строю, дышали одним регенерированным воздухом и юридически служили на флоте страны, которой больше не было на карте.
К марту девяносто второго года этот исторический сквозняк начал чувствоваться кожей. Мы как раз вернулись с автономки. Полные надежд и ожиданий Но больше всего, честно говоря, мы, "караси", устали от своих «годков» — от этого бесконечного, вязкого давления старослужащих, от тупой годковшины и невозможности просто выдохнуть. После автономки всегда наступает короткая, пьянящая эйфория свободы, но она быстро рассеивается, и ты снова упираешься лбом в ту же самую систему.
На календаре творился символический хаос. 16 марта моя семья тихо, в мыслях, отметила день рождения моего отца — он родился в 1927 году, прошел Великую Отечественную, но даже его поколение, наверное, не могло осознать, как можно было так бездарно слить огромную державу.
Приближалось 21 марта. На суше, у меня на родине в Казахстане, готовились праздновать весенний, щедрый Навруз — древний праздник обновления жизни. А по православному календарю как раз шла первая неделя Великого поста. Поститься на атомной подводной лодке — занятие комичное: ты ешь то, что дают, потому что калории нужны для выживания. Но тот внутренний, духовный пост, та звенящая тишина внутри, если ты вообще способен ее услышать за гулом турбин, — она была.
И вот на фоне всей этой весенне-религиозно-политической шизофрении нас строят в четвертом отсеке.
Командир подводного крейсера Игорь Кириллович Курдин вышел с сообщением. В руках у него была бумага.
Дело в том, что еще до автономки на лодке назрел юридический бунт. Украинцев у нас было много. Только в нашем призыве (весна девяносто первого года) из двадцати двух матросов двенадцать хлопцев были с Украины. И как только Союз рухнул, эти ребята резонно подошли к командиру с вопросом, который еще год назад потянул бы на статью об измене Родине:
— Тарищ командир... А нам теперь как? Нам дослуживать здесь, на Севере? Или нас будут переводить домой? И главное — зачтется ли нам эта служба в независимой Украине, или мы для Киева теперь дезертиры?
Любой другой командир в то смутное время рявкнул бы: «Молчать, служить по Уставу!» — и закрыл бы тему. Но Курдин был человеком совершенно иной породы. Открытый, мыслящий и не боящийся брать на себя ответственность.
Он не стал отмахиваться от срочников. Он взял ручку, лист бумаги и написал официальный запрос. Не куда-нибудь в штаб флота, а прямиком в Киев. В аппарат первого президента независимой Украины Леонида Кравчука. Мол, так и так, уважаемый Леонид Макарович, командую атомной подводной лодкой, имею на борту ваших граждан, прошу разъяснить их статус, дабы не плодить правовой нигилизм во вверенном мне экипаже.
И вот мы стоим в пятом отсеке, и Курдин зачитывает нам официальный ответ из Киева.
Ответ пришел удивительно спокойный, обтекаемый и мудрый. Аппарат украинского президента официально сообщал: «Пусть ребята спокойно дослуживают там, где служат, в составе СНГ. Государство Украина признает эту службу и зачтет ее в полном объеме». По сути, это была грандиозная инерция старого мира, которую новое государство просто заверило печатью. Украина официально благословила своих граждан докручивать вентили на российских реакторах.
Я стоял в этом строю, слушал голос командира и, если честно, не чувствовал вообще ничего. Я был из Казахстана. Там, где-то далеко в степях, тоже возникло новое государство, но у меня не возникало никаких внутренних противоречий. Я смотрел на переборки, и мне казалось, что всё происходящее на суше — это просто телевизионная постановка. Какая-то суровая флотская инерция держала меня за шиворот: служба есть служба, лодка есть лодка, командир есть командир. Где там эти новые границы, какие там таможни? Моя страна сейчас имела длину сто семьдесят пять метров и глубину погружения триста.
А вот ребята с Украины жили этим. У них горели глаза. У них было стойкое, опьяняющее ощущение, что там, на родине, сейчас всё вспыхнет новыми красками. Что они вернутся с Севера не просто по ДМБ, а строителями принципиально новой, свободной и богатой страны. В их перешептываниях в кубрике сквозило напряженное, почти щенячье ожидание чуда.
Но потом прошли отпуска.
Экипаж съездил домой. Кто в Россию, кто в независимую Украину, кто в суверенный Казахстан.
И они вернулись. И мы увидели их глаза. Взгляды стали потухшими и какими-то растерянными.
Выяснилось, что никакого чуда не произошло. Нигде ничего не «загорелось». Везде, куда бы они ни приехали, царила одна и та же беспросветная, серая хтонь: остановленные заводы, растерянные родители, пустые полки магазинов и новые, красивые, но абсолютно ничего не стоящие бумажные деньги. Страны меняли флаги, но разруха под этими флагами была абсолютно одинаковой, братской.
Более-менее уверенно и осмысленно в тот момент выглядели только прибалты — у них, по крайней мере, чувствовался какой-то вектор, направление на выход из этого лабиринта. А всё остальное огромное пространство билось в агонии. Это было вязкое, как мазут, состояние, когда старая империя уже сдохла, а новая жизнь еще даже не успела родиться.
И вот на этом фоне мы продолжали служить.
Идет Великий пост. Наступает Наурыз. На АПЛ этот факт никого не волнует.. Гудят механизмы пятого отсека. В карманах матросов лежат письма из разных независимых государств. Мир уже раскололся на куски, трещина прошла прямо по нашим палубам, а мы всё еще стоим плечом к плечу в одном старом строю, объединенные лишь усталостью, запахом прочного корпуса и командиром, который умудрился договориться с чужим президентом.
Мы стояли и не понимали, где именно проходит линия разлома. Наверное, потому, что внутри подводной лодки никаких линий, кроме ватерлинии, провести невозможно.
Тогда, весной девяносто второго года, нам казалось, что мы переживаем самую страшную, темную и непонятную страницу истории. Развал огромной империи, нищета, неопределенность, потерянные ориентиры. Мы искренне верили, что хуже уже просто не бывает, дно пробито.
Господи, какими же мы были наивными салажатами.
А теперь, спустя десятилетия, когда я смотрю на происходящее между нашими странами... Когда я вижу всё то, что творится сегодня на нашем континенте... У меня от немыслимого ужаса шевелятся волосы даже там, где их давно уже нет.
Выяснилось, что та самая линия разлома, которую мы не смогли разглядеть в четвертом отсеке, всё-таки существовала. Просто она затаилась, выждала свое время и в итоге прошла не по бумажным договорам и не по географическим картам. Она прошла по живому. По тем самым парням, с которыми мы тогда ели с одного бачка и дышали одним регенерированным воздухом.
Единственное, за что я сейчас держусь мертвой хваткой — это за неумолимую историческую статистику, которую оставил нам Господь Бог. За тот самый железный закон бытия, о котором и писал мудрый Екклесиаст: всё на этом свете меняется. Всё, что однажды приходит — неизбежно уходит. Войны выдыхаются, империи осыпаются трухой, а самые грозные правители уходят в небытие, оставляя после себя лишь пыльные параграфы в учебниках.
Я верю, что эти страшные, кровоточащие континентальные разломы однажды всё равно заживут. Затянутся рубцами, покроются новым культурным слоем, и вместе с новыми, не покалеченными поколениями придет долгожданное оздоровление.
Вы скажете: наивный, седой дурак. Да, наверное, наивный. Но, черт возьми, а как иначе жить? Если отнять у человека эту последнюю, глупую надежду на здравый смысл мироздания — тогда остается только задраить люки изнутри, открыть кингстоны и пустить на дно весь этот сумасшедший земной шар.
Искренне Ваш,
Алексей Тузов
