Глубина выбрана не произвольно — расчётная. Там, где лодка наиболее скрытна: от стационарных систем обнаружения, от противолодочной авиации, от надводных кораблей.
Сто двадцать семь метров.
Почему именно семь на конце? Это мои командирские причуды. Я всегда погружался на расчётную глубину — но последней цифрой всегда была семёрка. В море она меня спасала. Не раз.
Сейчас, на пенсии, давно в отставке — я по-прежнему неравнодушен к этой цифре. В электронном адресе их две. В паролях — тоже присутствует.
А тогда — командир не спал. Вместе со штурманом изучал маршрут. Навигационные опасности на глубинах следования. Гидрология моря. Много мелочей, каждая из которых могла повлиять на выполнение задачи. Командир обязан знать их все.
***
Вторые сутки подводная лодка следует назначенным курсом. Глубина — двести семь метров. Время — около двух часов ночи. На вахте первая смена, остальные спят спокойно и безмятежно.
Центральный пост. Приглушённый свет. Мерное гудение приборов. Тишина — та особая подводная тишина, в которой слышно всё.
Командир не спит — он отдыхает. Прямо здесь, на боевом посту, у прибора оборудована его «шикарная спальня». Так принято у подводников. С центрального поста в подводном положении командир не уходит никогда — в любую секунду, при малейшем изменении обстановки, вскочить, мгновенно врубиться и действовать.
Так было и на этот раз.
Стоит сказать: лодки этого проекта строились вдали от мест службы — и были рассчитаны на другую солёность моря. Здесь, в этих водах, лодка оказывалась тяжелее примерно на пять тонн. Ничего страшного — если командир об этом знает и учитывает при дифферентовке. Но в аварийной ситуации эти пять тонн могли сыграть гибельную роль.
Сквозь сон — какое-то изменение в центральном посту. Голос Меха. В два часа ночи Мех не должен быть на связи. Это уже что-то не то.
Он на связи с пятым отсеком. Пытается прибавить обороты турбине. Что-то не получается.
Мгновенная оценка обстановки — секунды: глубина — двести семь. Скорость по лагу. Глубина под килем — около двух километров.
Подводная лодка медленно теряет ход.
— Боцман, всплывать!
Горизонтальные рули отвечают — но подъёмной силы нет. Скорость упала до критической, а без хода рули на подводной лодке бессильны, как крыло без скорости в воздухе. Плюс те лишние пять тонн — сейчас они дают о себе знать в полную силу.
Подключаюсь к Меху. Он борется с турбиной — увеличивает обороты, потому что это наше единственное спасение. Турбина слушается команды. Обороты растут. Но хода — нет. Никто не понимает почему.
— Товарищ командир! Сейчас будет ход! Сейчас будет ход!
Илья Железнов. Первый понял всю глубину ситуации. Она была катастрофической. И он делал всё — всё что мог.
Лодка продолжала погружаться. Медленно. Неотвратимо.
Вот он — последний аргумент командира.
— ПРОДУТЬ БАЛЛАСТ! АВАРИЙНОЕ ПРОДУВАНИЕ!
К этому моменту уже сыграна боевая тревога. Все на боевых постах.
Командир третьего дивизиона — командир живучести — лично бросился к клапану аварийного продувания. Открывать вручную. Потому что автоматика не сработала.
Эти секунды до открытия клапана показались вечностью.
А подводная лодка медленно погружалась — без хода, рули бессильны. Лодка тяжёлая. Глубина уже больше двухсот метров. На такой глубине даже воздух высокого давления теряет эффективность.
И Илья всё твердил:
— Товарищ командир... сейчас будет ход...
Его заклинило. Он, как никто, понимал что ждёт впереди. И понимал — хода не будет.
На какой глубине океан раздавит подводную лодку — никто не знает. Никто не испытывал. Но раздавит. И всё что в ней находится — тоже.
Прошло не больше минуты. Но это казалось вечностью.
Видел — вернее чувствовал — как матросы и офицеры вокруг всё поняли. И смотрели на меня. С надеждой. Только на меня.
С помощью русского мата и рук командира дивизиона по живучести клапан удалось открыть. И все почувствовали — мощный, яростный рывок воздуха высокого давления, врывающегося в цистерны. Четыреста килограммов на сантиметр квадратный против давления океана.
Кто кого.
Подводная лодка задрожала от напряжения. И — остановилась.
Вот он — тот момент. Кто кого. И он показался вечностью. В эти секунды — вся жизнь пронеслась перед глазами: лица, люди, то, что было и что могло не случиться.
Помню его до сих пор. Голова ясная. Тело — будто окаменело. Мы сделали всё. Всё что могли.
Тяга к жизни победила.
Лодка словно ожила — и медленно пошла вверх. Всё быстрее. Всё увереннее. Поднимаясь к поверхности...
Когда стало ясно что опасность миновала — стравил воздух высокого давления, открыв клапаны вентиляции цистерн. До поверхности — двадцать метров.
Поднял перископ. Осмотрелся — нет ли судов на поверхности. Всё было безлюдно.
— Всплываем. Полностью в надводное положение.
Тут уж не до войны — надо разбираться что случилось с турбиной. Почему винт не развивал обороты.
Забегая вперёд скажу: ход турбиной нам удалось дать только через трое суток. И это было только начало наших бед и мытарств.
Мораль: если настал тот самый критический момент — пришла беда неизвестно откуда — действуй не медля ни секунды. Хладнокровно. Без паники. Без ошибок. В причинах будешь разбираться потом — когда опасность миновала.
***
Всплыв в надводное положение, мы были спасены. Лодка цела — случилось непредвиденное, разберёмся. А пока я наслаждался неповторимым запахом океана.
Солёный ветер. Простор после стального плена отсеков. Дышать.
Первая партия курильщиков тоже выбралась наверх. Я стрельнул сигарету и затянулся — хотя по жизни не курил. Ещё не до конца отошёл от пережитого, но был доволен. И благодарен. Себе. Людям, которые не запаниковали в критический момент. Тем, кто создал этот корабль и эти системы спасения. Семье — жене, сынам. За то, что они есть. За моральную опору.
Ждал Меха. Не разрешил ему выйти наверх, пока не разберётся в причине и не скажет когда устранят поломку.
Дал радио на берег:
«Потерял ход. Всплыл в надводное положение. Личный состав жив, здоров. С причиной поломки разбираюсь. Командир.»
Там, конечно, переполох. Но главное — трагедии нет, связь установлена. Теперь жди кучу указаний. Хотя и так понятно: с обстановкой и поломкой мы разберёмся сами. До берегов далеко — не прилетишь, не подойдёшь. Командир, разбирайся.
Вышел Мех. По его лицу, даже при тусклом свете, было ясно — дело дрянь.
Заводской дефект. Дефект металла. Муфта, соединяющая турбину и линию вала с гребным винтом — разъединена, все крепления разбиты в пух и прах. Мотористы пытаются что-то сделать — пока ничего не получается.
— Штурман, курс в базу.
— Электромоторам — Средний вперёд!
И поехали. Пусть хоть пешком — надо. Дорога к дому всегда короче.
***
Получил сводку погоды: в нашу сторону надвигается глубокий циклон. Настоящий океанский шторм.
А ты — как в степи, голенький.
Раньше проблем не было — нырнул поглубже, метров на сто, и наслаждайся тишью. Наверху коловерть неимоверная — а ты в покое. Теперь придётся встретиться один на один с великим и могущественным Нептуном, когда он взбешён.
Одна надежда — мы не потопляемы. Как бочка. Связь с берегом есть, место знаем, буксиры уже, наверное, вышли навстречу.
Страшно ли было? Нет. Ни капельки. Океан — моя стихия. Морской болезнью почти не болел — только аппетит прибавлялся. Кругом вповалку лежат, сидят в обнимку с тем что под руку попалось — уже всё выжато, а выворачивает наизнанку. А я любил в это время побаловаться чаем с сухарями.
Мораль: моральная, духовная поддержка очень важна — она помогает в трудные минуты и вдохновляет. Связь с берегом — это связь с родными и близкими. Неважно, могут они помочь или нет — всё равно они с тобой. А значит, ты морально в разы сильнее.
***
Два буксира шли навстречу — утром должны быть у нас. Заведём буксир и войдём в базу. Но меня как командира тревожило одно: входить в базу «за ноздрю» считалось позорищем. Всё ещё теплилась надежда — что мотористы каким-то образом зафиксируют вал, сварят конструкцию и мы дадим ход турбиной. Тогда победа. Тогда — со щитом.
Работы в кормовых отсеках не прекращались ни на минуту. Иногда удавалось на какое-то время закрепить вал, начинали обварку — но набегала волна и всё ломалось как спички. Подводники — чёрные, чумазые, полураздетые — трудились, сменяя друг друга. Там был и замполит — засучив рукава, с ломом. Как и положено хорошему замполиту — быть в самом трудном месте.
Несколько попыток линемётом докинуть конец до лодки — безуспешно. Шкерт добрасывали, но волна тут же уносила. Выпускать людей на надстройку — верная гибель. Сам буксир болтало так, что смотреть страшно.
Прекратили попытки.
Мне уже было ясно: помощь — только в нас самих. Быстрее восстановить турбину. И наша стойкость — стойкость всего экипажа.
Шторм крепчал. Внутри лодки чувствовался не меньше чем наверху. Болтало так, что удерживаться было с трудом — натыкаясь на переборки.
— Верхний рубочный люк задраить. Всем вниз!
Нас трое наверху — надёжно привязаны страховочными поясами. Волна уже заливала рубочное пространство и пыталась сорвать с мест.
Тут званий нет. Всем командует господин Нептун.
Комдив — настоящий подводник, всё понимал. Дал добро действовать по обстановке. Всех осторожно спустил вниз. Тщательно задраил верхний и нижний рубочные люки. Встал у перископа.
Сверился со штурманом — куда дрейфуем. Пока в сторону дома. До берега ещё далеко. Нам бы ночь простоять и день продержаться. Что дальше — никто не знал.
Мораль: трудности, которые встретились на пути — они не вечные. Надо только выбрать правильный путь и действия, которые ускорят их преодоление. И сам будешь душевно страдать меньше — действуя, а не дожидаясь что произойдёт само собой.
***
После купели наверху внизу казалась тишь да благодать. Подташнивало, но проголодался — почти целый день на ногах и в напряжении.
Коки придумали компактный сухой паёк. Мне предложили бутерброд с ветчиной и кофе — полкружки, иначе выплещется. Какой показался вкусный закусон! Мы со старпомом неплохо устроились за перископом — держаться обеими руками, и обстановку наверху видно. То вода бурлит заливая стекло, то небо в овчинку, то горизонт мелькнёт.
Медленно, но продвигались в сторону берега. По мере приближения — тревога нарастала. Шторм перестал быть союзником. Слабосильными электромоторами от берега не удержишься. Буксиры в такую качку — только разобьёмся друг о друга.
Одно — штормовать подальше от берега и ждать. Шторм не вечен. Когда-то должен выдохнуться.
Интуиция подсказывала — в море безопаснее, чем у берега. Пока до него далеко.
***
Утром следующего дня уже виден был берег. Это не радовало — он был смертельно опасен.
Но — вот она, надежда. Циклон начал разворачиваться на юг. Уже не на берег — параллельно. Шторм выдыхался.
Получил приказание от командующего заходить в базу с помощью буксиров. Но погода ещё не позволяла. Вдвоём с командиром дивизии нам удалось убедить командующего повременить — дождаться улучшения.
И тут из пятого отсека раздался радостный вопль Меха.
— Товарищ командир! Ход будет! Муфту состыковали с валом!
Сорок оборотов. Не спешим. Осторожно. Семьдесят. Сто. Испытали на реверс — держит.
Мы спасены.
К вечеру шторм обессилел. Волны успокоились. Входим в базу — не на буксире, а в сопровождении буксиров. Это совсем другое дело.
Это победа.
По приходу в базу начались разборки — что, почему, кто виноват. Как победителей — никого не наказали. Но и не наградили. Впрочем, не наказание считалось поощрением.
Новый командующий адмирал Балтин после того как разобрался, стал называть меня по-свойски: Гриша. В личной беседе. Это означало большое доверие и уважение.
Потом, уже за другие дела и ответственный океанский поход через весь Тихий океан, представлял меня к Герою Советского Союза. Но об этом — в другой раз.
Мораль: и на бога надейся — а сам не плошай.
Г. Л. Бутаков, контр-адмирал в отставке
