(На фото: мичман Чебанек объявляет новый 1992-й год. Командир Igor Kurdin философски задумался о том, что год грядущий нам готовит. BTW, бирка "командир" на кармашке его "РБ" писана моими руками.)
1. Третья полка
1991 год. Эпоха уходила не хлопая дверью, а мучительно скрипя несмазанными петлями. Страна сыпалась, как сухая штукатурка в сталинке, но Северный флот стоял, вмерзший в полярную ночь по самую рубку. Здесь, за Полярным кругом, законы термодинамики и Устава гарнизонной службы были куда важнее, чем конвульсии демократии в Москве.
Нас, новобранцев, везли в эту тьму с особым цинизмом. Эшелон — сплошной плацкарт. Министерство обороны, видимо, решило закалять дух методом «от противного». Третья полка. Голая фанера. Матрас? Не положено по штату. Залезаешь под самый потолок, распластываешься, как сушеная вобла, вдыхаешь аромат несвежих портянок и думаешь: «Господи, если это только дорога, то что ж там, на лодке? Пыточная?»
А жизнь — она дама с иронией. Оказалось — наоборот.
Североморский ПТК (приемно-техническая комиссия) встретил нас ледяным безразличием переполненного морга. Я там завис на два месяца — как ненужная запчасть на складе ГСМ. Экипаж Курдина — в Палдиски, экипаж Дыкина — в морях. А я — «ценный, но неучтенный», и даже не знаю, отчего я завис в этом чистилище. Ходишь, дышишь сыростью, ждешь распределения, как Страшного суда.
И вот — декабрь. Судьба наконец сверила списки.
Пирс. Черная вода. Черное небо. Черный корпус БДРМ.
Верхний рубочный люк. Ныряю.
Удар по ноздрям: у каждого отсека свой запах, металл, резина, запах соляных аккумуляторов и... тепло. Живое, обитаемое тепло.
2. Уют в обнимку со смертью
Я попал в пятый отсек. Ракетный.
Ожидал увидеть кандалы и сырые углы, а увидел... квартиру. Коечки в чистых каютах, вписанные прямо между шахтами баллистических ракет Р-29РМ. Это был сюр. Ты спишь, а в метре от твоего уха дремлет «Кузькина мать», способная превратить штат Невада в радиоактивный пепел.
Но шконка! Матрас — широкий, плотный, мечта поэта. Свой фонарик в изголовье. Секретер — не тумбочка казенная, а личный кабинет: полочки, ящички, иконка, письмо из дома. И главное — занавесочка.
Это, братцы, на флоте важнее Конституции. Задернул её — и всё. Нет старпома, нет вахты, нет развала Союза. Есть только ты и тихий гул механизмов.
Но не спешите завидовать. Потому что тут же мне объяснили политэкономию «карася».
— Слушай сюда, воин.
На флоте «карась» — это не рыба. Это диагноз. Это низшая форма жизни, которая должна эволюционировать в человека путем страданий.
Правило первое: закон сохранения бодрости. Ты не спишь, пока не легли «годки». А «годки» в 91-м году спать не любили. Им было скучно. Им хотелось говорить за жизнь, перебирать ветошь или просто смотреть в переборку. И ты не спишь. Ты — фон.
Правило второе: запрет на статику. Безделье «карася» оскорбляет взор старослужащего. Ты должен вибрировать. Тереть баночку до зеркального блеска, даже если она чище совести младенца.
Так мы и жили. Второй экипаж. Номер части — 10435 «А». «Азъ».
3. Человек на мостике
Командовал нами Игорь Кириллович Курдин. И вот что я скажу: в то время, когда офицеры спивались от безнадеги, а мичманы тащили со складов всё, что не приварено, Курдин оставался человеком.
Не бронзовым истуканом, а живым человеком. Он держал нас не страхом, а совестью. В том сером киселе разрухи он был той надеждой, за которую можно было уцепиться, чтобы не потерять человеческий облик. Светлое пятно в полярной ночи.
4. Левитан БЧ-5
Но главный цирк был внизу. В трюмной группе.
Служил там кадр. Звали его Алимкулов Сабыржан. Для простоты — Али.
Родом — юг Казахстана, где степь плавится в небо. Внешность — готовая драма для Гюго. Лицевой нерв перебит, ухмылка на сторону уехала и застыла навечно. Гуинплен азиатского разлива. Когда Сабыржан смеялся, лицо ехало по швам, и становилось жутковато.
Я его как-то по-дружески вопросил:
— Как звать по-настоящему? Не кличку давай, а имя!
Он мялся, дергал щекой:
— Сабыржан...
— Во! — говорю. — Сабыржан. Музыка, а не имя.
Русский язык Сабыржан знал. Теоретически. На практике он издавал звуки, отдаленно напоминающие человеческую речь, пропущенную через мясорубку с песком. А вахту стоять надо. В Центральном посту. У пульта корабельной трансляции «Лиственница».
Это был ежедневный бесплатный концерт.
Шипение динамиков. И скрипучий, как несмазанная петля, голос:
— Вныманыэ па караблу! Экыпаш... пастрыца... камандыр ждет... вертхни палуба...
Экипаж ржал. Ржал до коликов в турбинном, в реакторном и в гальюнах. Это было единственное развлечение, доступное бесплатно и без талонов.
Но был у нас «Киргиз». Старшина, «годок». Сам русский, из Фрунзе. Парень суровый, справедливый и с кулаками размером с пивную кружку. Педагог от бога, если бог носит прогары. Ему этот балаган надоел. За державу стало обидно.
Однажды утром, когда я вестовым накрывал на стол, заходит Киргиз. Вид — уставший, но довольный. Костяшки пальцев "натружены".
— Все, — говорит, потирая руки ветошью. — Закончилась комедия. Я сегодня об Али все руки отбил. Экспресс-метод Илоны Давыдовой через физическое внушение в челюстно-лицевой аппарат.
Мы замерли с половниками в руках.
— Сабыржан! — рявкает Киргиз в переговорник. — К «Лиственнице»!
Щелчок мембраны. Мы ждем привычного «Вныманыэ...».
И тут из динамиков, бархатным, глубоким, обволакивающим баритоном, с интонациями, от которых хочется встать смирно даже сидя на унитазе, звучит:
— Внимание по кораблю! , Экипажу приготовиться к осмотру и проворачиванию технических средств!
Тишина. Мертвая. Звенящая. Как в отсеке после аварийной тревоги.
Это был не Али. Это был Левитан. Это был голос Империи. Чистейший русский язык. Дикция — МХАТ рыдает от зависти. Артикуляция — хоть орехи коли.
Экипаж перестал жевать. Офицеры поперхнулись компотом. Уважение повисло в воздухе, плотное, как дым от «Шипки». Киргиз сиял, как начищенная бляха — педагогический триумф! Победа духа над материей через живительное битие.
...Правда, хватило ненадолго. Через месяц синяки сошли, нейронные связи, проложенные кулаком, расслабились, и Сабыржан снова скатился в родное:
— Вныманыэ... шлюпка... на воду...
Но тот месяц мы жили как люди. С Левитаном в трюме. И с ощущением, что даже когда всё вокруг рушится, порядок можно навести. Хотя бы на отдельно взятом корабле. Хотя бы на время....
(Продолжение следует)
И второй текст:
ГЛОБУС В ПЯТОМ ОТСЕКЕ, ИЛИ КАК КОМАНДИР КРАВЧУКУ ПИСАЛ
«Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки... Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».
(Екклесиаст 1:4, 1:9)
Говорят, большое видится на расстоянии. Врут. Больше всего на свете масштаб катастрофы осознается, когда ты сидишь внутри железной трубы на глубине семьдесят с гаком метров, а над тобой с оглушительным треском ломаются геополитические льды.
Август девяносто первого года прошел как-то мимо нас. Не в том смысле, что мы сидели в информационном вакууме — политинформации никто не отменял, — а в том, что мы просто не поверили в масштаб происходящего. Сначала по телевизору дрожали руки у ГКЧП, а потом, в конце августа, Украина вдруг взяла и объявила о независимости.
Для членов экипажа, запертых в прочном корпусе, это звучало как бюрократический курьез. Ну, объявили и объявили. Страна-то одна, флот один, вахты стоят по расписанию, а реактор вообще плевать хотел на декларации суверенитетов. Мы думали, что это просто политики играют в свои бумажные игры.
Но декабрь добил окончательно, как контрольный выстрел в голову империи. Сначала Беловежская пуща, потом подписание протоколов у нас, в Алма-Ате. Советский Союз, казавшийся более вечным, чем египетские пирамиды, официально перестал существовать. Вместо него появилась аббревиатура СНГ — конструкция, которая даже на слух воспринималась как невнятное техническое сокращение.
А мы в это время всё так же стояли в строю, дышали одним регенерированным воздухом и юридически служили на флоте страны, которой больше не было на карте.
К марту девяносто второго года этот исторический сквозняк начал чувствоваться кожей. Мы как раз вернулись с автономки. Полные надежд и ожиданий Но больше всего, честно говоря, мы, "караси", устали от своих «годков» — от этого бесконечного, вязкого давления старослужащих, от тупой годковшины и невозможности просто выдохнуть. После автономки всегда наступает короткая, пьянящая эйфория свободы, но она быстро рассеивается, и ты снова упираешься лбом в ту же самую систему.
На календаре творился символический хаос. 16 марта моя семья тихо, в мыслях, отметила день рождения моего отца — он родился в 1927 году, прошел Великую Отечественную, но даже его поколение, наверное, не могло осознать, как можно было так бездарно слить огромную державу.
Приближалось 21 марта. На суше, у меня на родине в Казахстане, готовились праздновать весенний, щедрый Навруз — древний праздник обновления жизни. А по православному календарю как раз шла первая неделя Великого поста. Поститься на атомной подводной лодке — занятие комичное: ты ешь то, что дают, потому что калории нужны для выживания. Но тот внутренний, духовный пост, та звенящая тишина внутри, если ты вообще способен ее услышать за гулом турбин, — она была.
И вот на фоне всей этой весенне-религиозно-политической шизофрении нас строят в четвертом отсеке.
Командир подводного крейсера Игорь Кириллович Курдин вышел с сообщением. В руках у него была бумага.
Дело в том, что еще до автономки на лодке назрел юридический бунт. Украинцев у нас было много. Только в нашем призыве (весна девяносто первого года) из двадцати двух матросов двенадцать хлопцев были с Украины. И как только Союз рухнул, эти ребята резонно подошли к командиру с вопросом, который еще год назад потянул бы на статью об измене Родине:
— Тарищ командир... А нам теперь как? Нам дослуживать здесь, на Севере? Или нас будут переводить домой? И главное — зачтется ли нам эта служба в независимой Украине, или мы для Киева теперь дезертиры?
Любой другой командир в то смутное время рявкнул бы: «Молчать, служить по Уставу!» — и закрыл бы тему. Но Курдин был человеком совершенно иной породы. Открытый, мыслящий и не боящийся брать на себя ответственность.
Он не стал отмахиваться от срочников. Он взял ручку, лист бумаги и написал официальный запрос. Не куда-нибудь в штаб флота, а прямиком в Киев. В аппарат первого президента независимой Украины Леонида Кравчука. Мол, так и так, уважаемый Леонид Макарович, командую атомной подводной лодкой, имею на борту ваших граждан, прошу разъяснить их статус, дабы не плодить правовой нигилизм во вверенном мне экипаже.
И вот мы стоим в пятом отсеке, и Курдин зачитывает нам официальный ответ из Киева.
Ответ пришел удивительно спокойный, обтекаемый и мудрый. Аппарат украинского президента официально сообщал: «Пусть ребята спокойно дослуживают там, где служат, в составе СНГ. Государство Украина признает эту службу и зачтет ее в полном объеме». По сути, это была грандиозная инерция старого мира, которую новое государство просто заверило печатью. Украина официально благословила своих граждан докручивать вентили на российских реакторах.
Я стоял в этом строю, слушал голос командира и, если честно, не чувствовал вообще ничего. Я был из Казахстана. Там, где-то далеко в степях, тоже возникло новое государство, но у меня не возникало никаких внутренних противоречий. Я смотрел на переборки, и мне казалось, что всё происходящее на суше — это просто телевизионная постановка. Какая-то суровая флотская инерция держала меня за шиворот: служба есть служба, лодка есть лодка, командир есть командир. Где там эти новые границы, какие там таможни? Моя страна сейчас имела длину сто семьдесят пять метров и глубину погружения триста.
А вот ребята с Украины жили этим. У них горели глаза. У них было стойкое, опьяняющее ощущение, что там, на родине, сейчас всё вспыхнет новыми красками. Что они вернутся с Севера не просто по ДМБ, а строителями принципиально новой, свободной и богатой страны. В их перешептываниях в кубрике сквозило напряженное, почти щенячье ожидание чуда.
Но потом прошли отпуска.
Экипаж съездил домой. Кто в Россию, кто в независимую Украину, кто в суверенный Казахстан.
И они вернулись. И мы увидели их глаза. Взгляды стали потухшими и какими-то растерянными.
Выяснилось, что никакого чуда не произошло. Нигде ничего не «загорелось». Везде, куда бы они ни приехали, царила одна и та же беспросветная, серая хтонь: остановленные заводы, растерянные родители, пустые полки магазинов и новые, красивые, но абсолютно ничего не стоящие бумажные деньги. Страны меняли флаги, но разруха под этими флагами была абсолютно одинаковой, братской.
Более-менее уверенно и осмысленно в тот момент выглядели только прибалты — у них, по крайней мере, чувствовался какой-то вектор, направление на выход из этого лабиринта. А всё остальное огромное пространство билось в агонии. Это было вязкое, как мазут, состояние, когда старая империя уже сдохла, а новая жизнь еще даже не успела родиться.
И вот на этом фоне мы продолжали служить.
Идет Великий пост. Наступает Наурыз. На АПЛ этот факт никого не волнует.. Гудят механизмы пятого отсека. В карманах матросов лежат письма из разных независимых государств. Мир уже раскололся на куски, трещина прошла прямо по нашим палубам, а мы всё еще стоим плечом к плечу в одном старом строю, объединенные лишь усталостью, запахом прочного корпуса и командиром, который умудрился договориться с чужим президентом.
Мы стояли и не понимали, где именно проходит линия разлома. Наверное, потому, что внутри подводной лодки никаких линий, кроме ватерлинии, провести невозможно.
Тогда, весной девяносто второго года, нам казалось, что мы переживаем самую страшную, темную и непонятную страницу истории. Развал огромной империи, нищета, неопределенность, потерянные ориентиры. Мы искренне верили, что хуже уже просто не бывает, дно пробито.
Господи, какими же мы были наивными салажатами.
А теперь, спустя десятилетия, когда я смотрю на происходящее между нашими странами... Когда я вижу всё то, что творится сегодня на нашем континенте... У меня от немыслимого ужаса шевелятся волосы даже там, где их давно уже нет.
Выяснилось, что та самая линия разлома, которую мы не смогли разглядеть в четвертом отсеке, всё-таки существовала. Просто она затаилась, выждала свое время и в итоге прошла не по бумажным договорам и не по географическим картам. Она прошла по живому. По тем самым парням, с которыми мы тогда ели с одного бачка и дышали одним регенерированным воздухом.
Единственное, за что я сейчас держусь мертвой хваткой — это за неумолимую историческую статистику, которую оставил нам Господь Бог. За тот самый железный закон бытия, о котором и писал мудрый Екклесиаст: всё на этом свете меняется. Всё, что однажды приходит — неизбежно уходит. Войны выдыхаются, империи осыпаются трухой, а самые грозные правители уходят в небытие, оставляя после себя лишь пыльные параграфы в учебниках.
Я верю, что эти страшные, кровоточащие континентальные разломы однажды всё равно заживут. Затянутся рубцами, покроются новым культурным слоем, и вместе с новыми, не покалеченными поколениями придет долгожданное оздоровление.
Вы скажете: наивный, седой дурак. Да, наверное, наивный. Но, черт возьми, а как иначе жить? Если отнять у человека эту последнюю, глупую надежду на здравый смысл мироздания — тогда остается только задраить люки изнутри, открыть кингстоны и пустить на дно весь этот сумасшедший земной шар.
С уважением,
Алексей Тузов
